Адвокат не проигравший ни одного дела

Прошу назвать адвоката, который ни разу не проиграл дело в России.

2 ответa на вопрос от юристов 9111.ru

[quote]Прошу назвать адвоката, который ни разу не проиграл дело в России.[/quote

Для какой цели это Вам нужно? Вопрос некорректный. Иногда приходят клиенты и заранее знают, что результат будет отрицательный, но настаивают на участии. .

Прошу Вас не тратьте время адвокатов сайта и задавайте вопрос на юридическую тему.

В какой россии-царской современной или в принципе. К примеру знаменитый адвокат такой был в истории владимир ильич ленин так он за свою адвокатскую практику а это была практика в качестве присяжного поверенного ни одного дела не проиграл.

«Я дал себе зарок: не браться за проигрышные дела» – правила жизни Александра Добровинского

«Не любит политику. Очень любит жизнь», – пишет о себе в третьем лице адвокат Добровинский. Автобиография – как взгляд «со стороны» – его ноу-хау. «Известен в стране как главный специалист по трудным разводам. Коллегия [МКА «Александр Добровинский и партнеры»] в общей сложности осуществила более 1200 разводов, а поженила (брачный контракт) около 4500 пар. Остальное население страны пока остается в виде потенциальных клиентов», – самоирония в конце фразы приглушает под сурдинку ее пафосное начало, демонстрирует здравое отношение к достигнутому успеху. Его рецепт, со слов Добровинского, на удивление прост: не браться за проигрышные дела.

«Адвокат, коллекционер, писатель, радиоведущий, публицист, муж, отец, гольфист, актер кино, меценат и путешественник», – Добровинский попытался втиснуть свою жизнь в лаконичное резюме, уточнив, что он «москвич в третьем поколении, хотя прожил полжизни за границей» и получил юридическое [экстерном] и экономическое [бизнес-школа INSEAD во Франции] образование.

Добровинский известен по бракоразводным процессам предпринимателей Льва Черного, Алексея Мордашова, бывшего гражданского мужа Кристины Орбакайте Руслана Байсарова («Право.ru» писало об этом здесь >>), экс-сенатора Владимира Слуцкого, а также представлял интересы главреда русской версии журнала Forbes Максима Кашулинского в деле по иску жены тогдашнего мэра Москвы Юрия Лужкова Елены Батуриной («Право.ru» писало об этом здесь >>, здесь >> и здесь >> ), Филиппа Киркорова («Право.ru» писало об этом здесь >> и здесь >>) и других публичных персон.

«Я выполняю свою работу, и мне абсолютно все равно, кого представлять. В бизнесе нет эмоций. Если я вижу, что смогу помочь, – берусь. Неттак нет», – признается Добровинский. Не менее откровенны его публичные высказывания о выборе клиента и дела, умении адвоката лавировать в законах и о многом другом.

О профессии адвоката

Для того чтобы стать успешным адвокатом, нужно этого очень хотеть и знать, как этого достичь. Я думаю, что я хотел этого с детства. Профессия адвоката не очень прельщала меня в Советском Союзе, когда человек просто зачитывал выдержки из закона. Но на Западе это одна из самых престижных профессий.

Для меня адвокатура – это жизнь. Я не мыслю себя без того, чтобы не быть адвокатом. Это жизнь, бизнес, искусство, бытие.

В России в юридических институтах не преподают психологию. А между тем адвокату нужно быть и психологом, чтобы уметь убеждать, перетянуть присяжных на свою сторону. Для этого есть два инструмента: логика и эмоции. Логика должна присутствовать, иначе тебя оборвет судья. Эмоциями (и своими, и чужими) адвокат тоже должен управлять. Мне в этом плане повезло, потому что у меня первое вгиковское образование [четыре курса экономического факультета ВГИК].

В криминальном праве от адвоката зависит довольно мало: как бы ты ни строил свою защиту, как бы ни поворачивал доказательства, подсудимый либо совершал преступление, либо его не совершал. Ты – в любом случае – имеешь дело с уже свершившимся фактом. В корпоративном же праве ты создаешь этот факт сам. Допустим, составляешь контракт так, чтобы создался факт, нужный клиенту. И хотя это менее эффектно и никаких вам присяжных, зато более эффективно… Вы подумали о гонорарах? Нет, в данном случае я имел в виду количество людей, заинтересованных в твоей работе. Ведь один клиент у меня – это предприятие, иногда транснациональное.

О выборе клиента и дела

Когда я принимаю решение вступить в дело, самое первое, я должен увидеть, что я могу помочь человеку. Создав имидж адвоката, который ничего не проиграл, я не могу взяться за процесс, если ничего не могу сделать. Я должен увидеть свет в конце туннеля.

Мне нужен напротив меня человек, клиент, который меня понимает, с которым я могу найти общий язык. Который не считает, что он нанял адвоката, а он его пригласил.

Адвокат должен понимать проблемы клиента лучше, чем он сам. Должен разбираться в проблемах клиента лучше, чем он сам. И должен не бояться сказать ему такие вещи, о которых молчат окружающие его люди: близкие, знакомые, подчиненные.

Я никогда не возьмусь защищать убийцу, педофила и распространителя наркотиков. Вот три типа уголовных дел, которые я не беру. Я вообще не очень люблю уголовные дела, но приходится заниматься. Хотя мне в тюрьмах неуютно.

О рецептах успеха адвоката в суде

Вы, разумеется, интересуетесь, были ли у меня проигрыши. Конечно. Особенно в молодости, когда брался за все. Много есть случаев, когда предлагают большие деньги. А дело проигрышное. А деньги большие. И берешься. В начале [карьеры] это простительно, потому что важно, чтобы вообще появился клиент. Но как-то я дал себе зарок: не браться за проигрышные дела. Делать не столько деньги, сколько репутацию.

Попытаюсь вспомнить, какое дело я проиграл… Можно условно сказать, что проиграл, так как отказался от дела в середине процесса. И только потому, что моя клиентка утаила от меня важную информацию. Дама разводилась с мужем, у нее были дети. Вдруг неожиданно для меня во время процесса выяснилось: когда моя клиентка выходила замуж в России, она уже была замужем в другой стране. Я знал, что она жила в той стране, но не представлял, что она замужем и что такое в принципе возможно. И в середине процесса я отказался вести дело.
Тот случай стал для меня феноменальным уроком: нельзя браться за дело, не проверив все, даже те вещи, которые, казалось бы, исключены и не могут прийти в голову. А человек, который обманывает своего адвоката, фактически обманывает самого себя. Если бы я обладал всей информацией, то мы с той дамой пошли бы другим путем, что-то придумали.

Еще будучи в Нью-Йорке, я наблюдал, как работает один старик, мой коллега, профи высокой пробы. Он на все суды приходил с папочкой. И на любое движение противоположной стороны – подчеркиваю, на любое! – он из этой папочки вынимал домашнюю заготовку. Какое-нибудь очередное ходатайство. И аккуратно клал его перед судьей.

Я не устаю повторять своим подчиненным следующее. Во-первых, вы должны торговать лицом на светских раутах. Во-вторых, вас ­должны запомнить. Вензеля, часы, бабочка – не важно. В-третьих, не учите кодексы на­изусть – лучше компьютера законы не знает никто. И наконец, не подстраивайте ситуацию под закон, как это делает девяносто девять процентов коллег. Надо подстраивать закон под ситуацию, как меня учил Соломон» (Соломон Шварцман, нью-йоркский адвокат одесского происхождения).

Талант юриста и адвоката – это найти возможность лавировать в законах.

Если мы хотим выиграть процесс, надо, чтобы нас услышал судья, надо, чтобы судья встал в своей ментальности на нашу позицию.

В Лондоне в магазине для судей и адвокатов я купил пресс-папье. На нем написано: «Good lawyer knows the law, great lawyer knows the judge». В России тоже говорят, что хорошие адвокаты есть двух видов: одни знают закон, вторые – судью. Я думаю, что в той или иной степени коррупция существует везде. Так или иначе, если ты учился с судьей на одном курсе, то ты каким-то образом можешь с ним случайно встретиться и поболтать. Хотя за руку никто не держал, со свечкой не стоял, но время от времени такие скандалы все равно всплывают.

Самое драгоценное качество – уметь видеть насквозь и под другим углом. Когда ко мне приходит клиент, я не лезу в книжку законов. Закон может выучить любой. Я должен выслушать клиента, сделать так, чтобы его проблема стала мне очевидна, после чего закрыть глаза и увидеть все с другой стороны. [Например] «Роснефть» объявила тендер и всем адвокатам прислали одинаковый пакет документов: каким образом «Роснефть» задолжала деньги. Коллеги мои стали описывать ситуацию, в которой бы ломалась эта задолженность. Я посмотрел на эту кучу бумаг – и тут же выбросил ее в мусорное ведро. Я решил, что не нужно бороться за то, чтобы было меньше долгов. Нужно доказать, что акции «Роснефти» неправильно оценили. И описал, каким образом я вижу это возвращение. Или – до того – была борьба Восточной нефтяной компании [с швейцарской фирмой Birkenholz S. A., которую представлял Добровинский], не желавшей выкупать акции, которые (по договору) для нее купил посредник. Надо было каким-то образом доказать суду, что ВНК хоть и не проплачивает эти акции, но правами покупателя пользуется. И еще до подачи иска я предложил своему клиенту отправить сии акции ВНК – как раз за три дня до собрания акционеров. ВНК этими акциями проголосовала, наживку скушала. Когда на суде мы доказали, что она использовала непроплаченные акции, все стало очевидно.

Я выполняю свою работу, и мне абсолютно все равно, кого представлять. В бизнесе нет эмоций. Если я вижу, что смогу помочь, – берусь. Нет – так нет.

Владеть информацией – это сила, поэтому со мной на постоянной основе работают около двадцати человек в России и приблизительно столько же на Западе – они молниеносно сообщают новости в сферах, которые меня могут интересовать.

Другие статьи:  Приказ мчс 570

В ту секунду, когда ты перешел порог зала суда, ты должен говорить только с одним человеком – это с судьей. Суд должен услышать логику твоих слов и принять твою сторону.

Судьи смотрят на меня с улыбкой, а это уже хорошо. Они знают, что если я появился в суде, то достану из кармана какие-то доказательства, которые они не ожидают.

Я считаю, имидж – это очень важно. К адвокату приходят исходя из его имиджа. Конечно, любой имидж не может нравиться всем 100 % населения. Но ты должен выбрать ту нишу, в которой ты хочешь вращаться, и, исходя из этого, создавать образ. Несомненно, кому-то понравится образ и человека в телогрейке и с топором. Но это немножко не мое. Я выбрал тот имидж, который мне нравится самому и стал его культивировать, а потом собралась плеяда людей, которые стали понимать, что именно этот адвокат им и нужен.

Как-то в Америке я пришел на работу в галстуке. Там покачали головой и велели носить бабочку. Я и начал носить. Это вошло в привычку. Сложился определенный стиль. Если бы мой гардероб фотографировали на протяжении 30 лет, можно было бы увидеть, что он не меняется. Не потому, что я ношу одни и те же костюмы. Когда изнашивается один костюм, появляется практически идентичный. И как-то все у меня подобрано под определенный стиль: рубашки, бабочки, туфли. Я даже не знаю, что идет впереди: мои привычки или я сам.

Видите ли, я законченный гедонист. И коль скоро провожу на работе большую часть жизни, то хочу, чтобы мне здесь было хорошо. Я вообще все делаю ради удовольствия.

О богатстве и деньгах

Как-то я попросил у деда три рубля на какие-то детские нужды. «Зачем тебе?» – спросил дед. Моя реакция была совершенно детской: «Тебе что, жалко?» Так вот дед сказал: «Мне для тебя ничего не жалко, я тебя обожаю. Но ты должен узнать одну вещь – мне уже много лет. И я ни разу за все свои годы не нашел ни одного рубля на улице». Я запомнил это на всю жизнь: легких денег не бывает. И если ты настроен на легкие деньги, ничего у тебя в жизни не будет.

Большинству людей мешает стать талантливыми то, что они занимаются своей работой из-за денег, а не из-за удовольствия. Это неправильно. Но в ту секунду, когда ты перестаешь думать о деньгах и начинаешь делать то, что нравится, деньги приходят сами. Меня, как таковые, деньги никогда не интересовали.

Богатство – не что другое, как признак успеха. Потому что нет другого мерила в нашем мире, нежели деньги. Хорошо или плохо, но это так.

Мы все считаем, что мы зарабатываем деньги, когда что-то продаем. Это ошибка. Мы зарабатываем деньги, когда покупаем Иными словами, вся прибыль, весь инвестиционный заработок делается только на покупке.

И конечно, у меня есть приметы побед. Если, идя на суд, я что-то забыл и возвращаюсь, это хорошо, как ни странно. Только нельзя специально забывать. Что еще… А, в зал суда я вхожу с правой ноги. Нарочно семеню на пороге. И галстук – не бабочку! – я надеваю один и тот же, на все суды, уже очень много лет. Старый порвался, купил другой, но того же дизайна – там маленький такой белый медведь.

О правосудии и правосознании

Всякое правосудие достойно того общества, в котором оно родилось. Мне нравится в американском законодательстве то, что оно устоялось за 250 лет, то, что оно понятно, и правила игры всегда одинаковы. У нас правила игры могут отличаться, завтра может быть уже не так, как сегодня.

Сейчас мы видим юридически девственное общество. Если бы мы находили минуту, чтобы посвятить себя действующему закону, и узнали бы, что делать можно, а что нельзя, это было бы гениально.

Некоторые умнейшие люди страдают феерической глупостью в плане права. Мне недавно позвонил один музыкант, поэт. Сказал, что поют его песню, но поют плохо и он хочет получить за это деньги. Я ему ответил: «А если петь будут хорошо, тогда ты будешь доплачивать?» Смешно и грустно…

О коллекционировании

Еще в детстве я решил, что не буду собирать то, что собирают все. Когда мне было года четыре, я начал собирать марки. Тогда их приходилось доставать. Но в пять лет я попал в магазин марок на бульваре Капуцинов. И там было ВСЕ! И я понял, что не буду собирать марки. Мне никогда не было интересно то, что как у всех.

Без коллекционирования я просто не способен жить. У меня вся семья ненормальная в отношении коллекционирования: бабушки, дедушки, мама, папа, родственники… Мое детство прошло в окружении различных интересных штучек. Так что собирательство определенных вещей для меня генетическое сумасшествие.

У нас в семье все были коллекционерами. Не было в семье человека, который бы что-то не собирал с большим или меньшим фанатизмом. Тетя-вирусолог собирала книги по профессии, у нее были фолианты, начиная с XV века, про какие-то болезни. Кто-то собирал холодное оружие, кто-то живопись, кто-то плакаты, я сам хозяин нескольких коллекций…

У нас была большая семья, несмотря на то что со стороны отца многие погибли во время войны. Когда все собирались на праздники, за столом сидело шестьдесят-восемьдесят веселых симпатичных людей. Меня все обожали, а сам я был как две капли воды похож на своего отца. Он был замминистра тяжелой индустрии, отвечал за эвакуацию заводов во время войны. К сожалению, отец погиб, когда мама была на втором месяце беременности…

Моя мама – переводчица. Тетя – выдающийся вирусолог. Бабушка – из богатейшей одесской семьи: ее прадед был крупнейшим торговцем бриллиантами в дореволюционной России. Часть семьи эмигрировала много лет назад во Францию, часть осела в Германии.

Советский режим в нашей семье никто не любил. Даже отец со всеми его орденами и должностями. Советские газеты у нас в семье читали с точностью до наоборот. И мне это передалось. А вечные посиделки с антисоветскими анекдотами, в атмосфере которых я вырос! У нас дома всегда было полно самиздата. Никто даже в самые страшные годы под угрозой тюрьмы у нас не мог бы выбросить из дома ни Мандельштама, ни Ахматову.

История от Добровинского

Клиент американской конторы, в которой я работал, держатель крупного пакета акций, пришел к нам с проблемой: конкурирующая фирма объявила, что скупает акции эти дороже, чем их рыночная стоимость. И он хотел, чтобы мы эту фирму уличили во всех мыслимых грехах. Над этим работала целая группа, пять человек, и у меня был участок юридического мониторинга: я просматривал все дела за десять лет и искал там бяки. Дело мы выиграли. Первый гонорар был 150 тысяч на человека. (Ах. ) Но буквально на следующий же день, как нам его выплатили, меня с еще одним новичком вызвал один из старших партнеров и сказал: «Так, господа, где вы там живете? Бруклин? Чтобы я этого больше не слышал! Переезжаете на Еast-Side, в район 70-х, ездите на ВМW, носите рубашку только белую или голубую, галстук только желтый или – что лучше – бабочку с желтой искринкой.

Нам выдали список рекомендованных для посещения ресторанов и один обязательный, куда хотя бы раз в неделю надо было ходить предъявлять лицо, – «Одна пятая» (это был дом номер 1 по 5-й авеню). К списку ресторанов был приложен список магазинов, в которых нужно было одеваться. Конечно, только у европейцев. И прорвался Ральф Лорен со своими поло (это было страшное снобство, одеться во все европейское и поло от Ральфа Лорена). Ручка должна была быть «Монблан», а портфель ты имел право выбрать себе сам. Но никогда, ни при каких обстоятельствах ты не имел права надеть крокодиловые туфли и положить свой гонорар в крокодиловый бумажник, поскольку крокодиловая (а также змеиная) кожа – это фи! Как вы понимаете, все мои 150 тысяч ушли на то, чтобы придать себе портретное сходство с преуспевающим молодым адвокатом. Но взамен пришло понимание, что есть моя профессия и что есть такая американская пословица: «The sky is limit» – «небо – предел». (Про хороших корпоративных адвокатов, кстати, так и говорят, что у них предел – небо.)

Юридическое сообщество в первую очередь оценивает выстраивание правовой позиции, умение аргументировать политику неразглашения и наоборот – здесь у Добровинского явные пробелы. Но его способность «пробивающей» структуры и готовность идти напролом бесспорны. Объективно он достигает результата.

Известный московский адвокат (на условиях анонимности)

Профессия защитника полна искушений, но необходимо помнить, что существует нравственная планка, ниже которой он не имеет права опускаться, Вынужден констатировать, что Александр Добровинский попросту игнорирует этический кодекс.

Сергей Березовский, отец Ольги Слуцкер, ветеран адвокатуры с полу­вековым стажем

Искусство проигрывать: ведущие юристы – о поражениях в суде

Досада, гнев, раздражениеобычная реакция на поражение в поединке. И поединок в судене исключение. Проиграть делообычная ситуация для юриста, неизбежная, хотя и неприятная часть работы каждого профессионала. Говорить об этом адвокаты не любят: одни ссылаются на суеверия, другие заявляют, что побеждают всегда. Но факт остается фактом: в суде одна из сторонвсегда проигравшая. «Право.ru» поговорило с известными адвокатами и выяснило, как они переживают поражения в суде, справляются с негативными эмоциями и как юристу следует воспринимать неуспех.

Вадим Клювгант, адвокат, к. и. н., вице-президент Адвокатской палаты Москвы

По-моему, мудрый «сценарий поведения» предложил Б. Л. Пастернак:
«. Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца».

Думаю, слова поэта вполне по теме. В самом деле, если юрист сделал в интересах доверителя всё возможное наилучшим образом, но суд его не поддержал, то такой юрист, бесспорно, остался профессионально жив, не изменил себе, сохранил лицо и достоинство. И как ни досадно бывает от поражения в честном поединке, оно – вовсе не повод «посыпать голову пеплом». Это рабочая ситуация в профессии, дающая повод провести анализ, извлечь уроки и продолжить путь к цели (который, кстати, может быть очень долгим).

Другие статьи:  Пособие на домашних животных

Надо помнить: юрист принимает поручение и в том случае, когда правовая позиция доверителя вызывает у него сомнение, но не выглядит заведомо безнадёжной. А от принятой уголовной защиты отказаться и вовсе нельзя, какой бы «безнадёжной» она ни была. Поэтому пока есть шанс, за него надо бороться, и бороться до конца, рассчитывая силы и всегда, в любой ситуации, сохраняя достоинство.

Важно помнить и то, что лучший результат разрешения спора (а значит, самая большая победа) – закончить его миром всегда, когда это возможно, а вовсе не подвергнуть противника поруганию и унижению. Юрист, который забывает, что решение по делу принимает не он, а суд – плохой юрист. Юрист, который обещает и внушает доверителю, что благодаря ему и его «особому, исключительно победительному» подходу, суд всё решит «как надо», подлежит изгнанию из профессионального сообщества и преданию профессиональной анафеме. Потому что «решальческая» деятельность ничего общего с юридической профессией не имеет.

Что же касается «специальных» дел, в которых нет честного поединка равноправных сторон, нет ясных правил состязания, а есть изначальная «запрограммированность» на определённый исход дела, то в них и критерии победы другие. По понятным причинам, в этих делах содержание конкретного судебного решения не столько свидетельство поражения, сколько знак игры без правил (к тому же в решениях по таким делам и содержание, и логика, и право зачастую вовсе не присутствуют). Это рабочий материал для дальнейшего пути. Критериями же здесь могут служить моральное превосходство, поддержка профессионального сообщества и просто нормальных людей, которые всё понимают правильно, признательность доверителя за то, что не бросил и не халтурил, возможность продолжать борьбу и, в конце концов, очень важное чувство честно исполненного долга.

Максим Кульков, управляющий партнер «Кульков, Колотилов и партнёры»

Поражения воспринимаю болезненно, по крайней мере, первые несколько часов или даже день-два. При этом эмоций стараюсь не демонстрировать, юрист должен в таких случаях держать «покерное лицо», чтобы не доставить радости оппонентам и не привести в отчаяние клиента.

После первого шока приходит время разбора полетов. Очень важно понять, что было сделано не так. Я никогда не ругаю ни себя, ни своих сотрудников за поражения сами по себе. Все мы знаем, что можно блестяще подготовить дело, но при этом с треском проиграть его, особенно в российском суде. А вот если дело было подготовлено плохо, начинаются претензии и к себе и к сотрудникам. Если не выявить допущенные ошибки и не понять способы их устранения на будущее, все будет повторятся из раза в раз.

Александр Боломатов, партнёр «ЮСТ»

Я с большим трудом переживаю поражения и сильно этим всегда недоволен. Подход совсем не изменился с годами. Каждый раз очень грустно за клиента, за его интересы, всегда хочется помочь. Единственное, что иногда утешается, это если ты смог клиенту заранее сказать о возможном негативном сценарии, предупредить его, постараться уменьшить как-то негативный эффект.
В этом случае стараюсь предложить варианты дальнейшего развития событий, уменьшить негативные последствия, чем-то еще помочь. К сожалению, с горечью неудачи никак нельзя справиться, тут ничего не помогает.
Лучший и самый честный сценарий для юриста – открытость и откровенность с клиентом. Это залог того, что клиент продолжит доверять тебе как специалисту и человеку.

Александр Забейда, управляющий партнер АБ «Забейда, Касаткин, Саушкин и партнеры»

Тема проигрыша очень актуальна для адвокатов, которые специализируются на защите по уголовным делам. По статистике российские суды выносят оправдательные приговоры примерно в 0,2% случаев, а это значит, что если дело поступило в суд и не получилось возвратить его на доследование, по факту вы можете биться лишь за изменение квалификации в случае излишнего вменения или за размер наказания. Когда адвокат только начинает практику и ещё не сталкивался с обвинительным уклоном судебной системы, проигрыши воспринимаются очень болезненно. Особенно теми, кто только недавно перешёл на сторону защиты, а ранее работал следователем или прокурором. Когда ты на той стороне, суд тебя слушает, почти всегда с тобой соглашается, а если ты немного нарушил закон, то ничего страшного, приговор все равно будет обвинительный. Перейдя в защиту, ты вроде не изменился, глупее не стал, и вещи говоришь разумные, но все улетает, как в пустоту. При таких обстоятельствах, чтобы не потерять интерес к профессии, нужно заранее скорректировать свои ожидания и настроиться на то, что 90% работы будет на корзину. Но если эту работу не делать, победы не добиться никогда.

Эмоции не только не помогут делу, но и могут серьёзно навредить. Надо помнить, что это не окончательный результат, нужно собраться, отряхнуться и работать дальше. Нужно научиться с достоинством принимать поражения. Нет более жалкого зрелища, чем адвокат, сыплющий проклятиями в адрес всего и вся после получения результата, которого он не ожидал. И, конечно, ни в коем случае нельзя обвинять в поражении своего доверителя, если он в чем-то вас ослушался или не согласился с вашей стратегией, или даже если в поражении он обвиняется вас. Поверьте, в момент оглашения приговора или решения суда по мере пресечения ему гораздо тяжелее. Дорогу осилит идущий.

Александр Хренов, управляющий партнёр «Хренов и партнёры»

Проигрывать всегда неприятно. Особенно в профессиональной сфере. Тем более в случае, когда ты уверен, что закон на стороне твоего клиента – такие ситуации вызывают наибольшее разочарование, а подчас и возмущение. В отличие от потребительского рынка, где «клиент всегда прав», суд, к сожалению, бывает неправ. Именно поэтому система предусматривает наличие нескольких инстанций, каждая из которых может поправить ошибки нижестоящего суда. Иногда я с сожалением говорю себе, что правосудие восторжествовало… и над законом, и над справедливостью.

Эмоции, естественно, негативные: разочарование, сожаление, возмущение. В большей степени – когда ты уверен в правомерности своей позиции и сделал все необходимое, чтобы донести ее до суда, а суд в ней не разобрался. В меньшей – когда ты изначально понимал, что требования процессуального оппонента в целом законны и обоснованны. Эмоции я не демонстрирую – стулья не ломаю, пепельницы в стену не бросаю. Переживаю проигрыш, так скажем, интеллигентно, в обсуждении с коллегами.

С опытом ты лучше понимаешь реалии жизни вообще и судебной системы, в частности. И признаешь, что как бы профессионально и добросовестно ты не делал свою работу, у человека в судебной мантии могут быть свои представления о действии закона применительно к обстоятельствам. Это понимание несколько снижает остроту переживаний, хотя и не избавляет от них вовсе. Любой практикующий юрист рассчитывает на законное, справедливое, умное решение суда. Когда эта надежда умирает, из профессии надо уходить.

Наталья Шатихина, управляющий партнер CLC

Сама я в судах бываю редко. Обычно, когда ситуация уже хуже некуда. Тогда едешь для того, чтобы не бросать своих коллег в трудную минуту и смотреть в глаза при оглашении.

Думаю, все согласятся, что поражение поражению рознь. Сильная острая борьба с профессионалами – удовольствие для обеих сторон. Такой проигрыш продуктивен и результативен. Бывают те, после которых не хочется заниматься профессией. Такие вызывают ярость бессилия. Тем не менее для меня стрессы такого рода –всегда фактор мобилизации, повод закрыть последние трещинки в броне. Поражение надо пережить, выпустить пар, а с утра снова в бой. С опытом труднее пережить глупость, чем самые чёрные планы оппонентов.

Майя Чудутова, партнер, адвокат, руководитель практики сопровождения банковской деятельности ЮГ «Яковлев и Партнеры»

Проигрыш в суде не всегда равносилен поражению. Можно проиграть битву, но выиграть войну. Однако поражения иногда давались нелегко. Не знаю, связано ли это с тем, что я женщина, но эмоционально я раньше переживала в такие моменты. Делу и себе это никогда не поможет, поэтому я училась правильно абстрагироваться. Однако, если эмоции пришли все-таки, то часто достаточно просто выговориться, например, коллегам. При обсуждении можно сделать какие-то полезные выводы.

Когда в аналогичной ситуации оказываются мои сотрудники, и я замечаю, что они чересчур эмоционально переживают локальные неудачи, я расспрашиваю их подробно обо всех обстоятельствах, прошу поделиться со мной, чтобы они также не оставались наедине со своими переживаниями. Бывает так, что юрист отработал на 100%, проявил профессионализм и трудолюбие, а суд занимает противоположную сторону – от этих ситуаций никто не застрахован – надо уметь адекватно оценивать ситуацию и делать правильные выводы. Главное, сделать все, что можешь в каждой конкретной ситуации! Если дело проиграно, но ты понимаешь, что разработана наилучшая позиция, то после горечи поражения все равно остается чувство хорошо выполненной работы.

Многие юристы пришли в профессию с обостренным чувством справедливости. Наверное, это и дает иногда излишнюю эмоциональность. Поэтому от чувства, которое отчасти привело тебя в профессию, надо переходить к профессии. Надо готовиться к процессу, моделировать развитие событий, предугадывать аргументы оппонента, его возможные действия и реакцию суда. То есть перейти от эмоций к действиям, работать с холодной головой.

Виктор Гербутов, партнёр, руководителя практики разрешения споров Noerr

Важно понимать, что проигрыш дела в одной или даже нескольких судебных инстанциях – не поражение, а временная неудача, вышестоящий суд может согласиться с вашей позицией и отменить акты нижестоящих судов. Необходимо не менее активно защищать интересы клиента до конца, пока все средства правовой защиты не будут использованы. Если же дело в конечном счете, несмотря на все усилия, закончилось поражением, важно сделать выводы о его причинах, чтобы в будущем, если такие причины все-таки зависят от юриста, их можно было бы избежать. Даже первоклассный юрист не может гарантировать 100% результат в отношении любого дела, но его задача прилагать максимальные усилия и использовать все законные способы, чтобы увеличить шансы клиента на победу.

Павел Хлюстов, партнёр «Барщевский и партнёры»

Поражение в суде прежде всего учит тому, что никогда нельзя быть уверенным в победе на 100%. Даже выигрышный с точки зрения права спор может принести разочарование. Негативный опыт научил меня понимать, что практически любой судебный процесс содержит в себе элементы лотереи, – ты можешь выиграть, но можешь и проиграть. На мой взгляд, самое главное не только осознать это самому, но всегда доносить это до клиента.

Другие статьи:  Правило для страховщиков осаго

Что касается эмоциональной составляющей, то и в победе и в поражении я стараюсь не проявлять лишних эмоций. Лишь однажды я проявил несдержанность и сказал судьям, что всё равно отменю принятое ими решение. Я сдержал своё слово, но сейчас, спустя несколько лет, мне за свою реакцию немного стыдно.

Андрей Зеленин, партнёр Lidings

Переживание, наверное, не совсем верное слово, когда речь заходит о поражениях. Эмоциональный аспект, конечно, присутствует, но он скорее мешает. Правильная реакция – не искать виновных, а собраться, проанализировать причины возникшей ситуации и перспективы ее исправления. С опытом приходит понимание, что эмоциональные обвинения, обиды (на суд, процессуальных оппонентов, самого себя) необходимо отставить в сторону и сконцентрироваться на конструктивной повестке – каковы причины неудачи, что делать дальше. Помимо сказанного выше, избавиться от фрустрации из-за поражения помогает обсуждение произошедшего и перспектив дела с коллегами-юристами, а иногда и с близкими. Тут и совместный мозговой штурм, и ситуативная психотерапия.

Магомед Газдиев, партнер правового бюро «Олевинский, Буюкян и партнеры»

Поражение всегда воспринимается болезненно, и с опытом это чувство не притупляется. Меняется два обстоятельства: появляется способность менее выражено реагировать на негативный исход дела и более точно прогнозировать его заранее. Это мало влияет на общий эмоциональный фон, но позволяет сохранить лицо – своё и клиента. Проигрывать надо с достоинством, проявляя уважение к суду и оппоненту, как того требует профессиональная этика.

Процессуальный принцип состязательности сторон, превращающий адвокатов в глазах обывателя в спортсменов, соревнующихся в остроумии и красноречии, не должен подменять истинной сути работы юриста. Поражение поражению рознь – мне доводилось быть свидетелем длительных судебных разбирательств, в которых сторона, потерпевшая процессуальные поражения во всех инстанциях по целому ряду взаимосвязанных споров, в итоге оказалась в значительно более предпочтительном положении относительно своих оппонентов. Зачастую, эффективная стратегия защиты интересов клиента выглядит именно так, и в такой ситуации юрист жертвует собственным эмоциональным комфортом.

Сдержанность, уважительное отношение к суду и лицам, участвующим в деле – это и есть универсальный сценарий должного поведения юриста, потерпевшего процессуальное поражение. Излишняя эмоциональность едва ли может помочь делу, а вот сформировать негативную репутацию на долгие годы – вполне способна.

Тайна смерти «Короля процессов»: адвоката Абрамовича могли убить

У французской полиции — новая версия загадочной смерти одного из самых известных адвокатов мира Оливье Метцнера. Следователи считают, что «Король процессов», так его еще называли, мог быть убит. Первоначальную версию самоубийство ставят под сомнение новые факты.

Где именно нашли тело знаменитого адвоката, так и не сообщили: если верить газетам, то на заброшенном пляже в городе Ванн, в пяти километрах от Морбианской бухты. Но местные жители утверждают: адвоката нашли в воде, в непосредственной близости от личного острова Метцнера, на юге Бретани.

Одна из версий — самоубийство: в кармане Метцнера будто бы нашли предсмертную записку. Ее содержание не разглашают. В ночь на 18 марта в провинциальный город приехали полицейские из Парижа: в самоубийство никто не верит.

«Мы здесь, посмотрите на карту. Это местечко называется Сени. Нам нужно пройти немного вверх мимо порта Анна, и можно будет увидеть тот самый Боедик», — показывает местный житель.

Частная территория огорожена флажками: ступать на остров посторонним запрещено. Метцнер, так говорят все в городе Ванн, был приветливым, но очень закрытым. Адвокат буквально сбежал из Парижа за 500 километров на остров, чтобы ни с кем не общаться.

«Он постоянно туда-сюда ездил: Боедик-Париж, Париж-Боедик. Выбирался только в свою контору», — отмечает житель города Ванн Франциск Каден.

Он строил новые планы: хотел купить собственность подальше от берега. Боедик и жилую площадь в 900 квадратных метров адвокат выставил на торги.

«Это его излюбленное место, он сидел на этой лавочке и любовался заливом. Много раз его здесь видел с огромной сигарой: он курил и смотрел вдаль», — вспоминает Франциск Каден.

Небольшой остров господин Метцнер подарил себе на шестидесятилетие 3 года назад. Возможность жить вдали от людей обошлась ему в 10 миллионов евро. На острове официально прописаны всего три человека — сам Метцнер, садовник и охранник. Они живут в глубине острова. Если не нужно было работать, то свой Боедик адвокат никогда не покидал.

Состояние самого влиятельного адвоката не называют. Известно лишь, что в месяц Метцнер зарабатывал примерно 300 тысяч евро. Свою специализацию выступать защитником в криминальных историях он быстро меняет: лучший в политике и финансах.

Это он представлял интересы бывшего банковского трейдера, обвиняемого в нанесении ущерба Societe Generale на 5 миллиардов евро: Жерома Кервье посадили на 7 лет вместо 35.

Метцнер защищал панамского диктатора Мануэля Норьегу, бывшего премьера Франции Доминика де Вильпена, которого обвиняли в клевете на Николя Саркози. А также представлял интересы Романа Абрамовича, когда у следствия возникли вопросы к замку на Лазурном берегу.

«Оливье был хорошим человеком, никто не верит в его смерть, — отмечает друг Оливье Метцнера владелец ресторана Робер Тьери. — Он любил здесь ужинать, всегда садился на террасу с видом на яхты, всегда курил здесь».

Самый богатый французский адвокат не проиграл ни одного своего дела, если его подзащитных и признавали виновными, то сроки были минимальными или условными. Как версию следователи рассматривают и убийство. Лодку, рядом с которой нашли Метцнера, полицейские уже досмотрели.

Родился Джерри Спенс (Gerry Spence) 8 января 1929 года. Вырос в городке Ларами, штат Вайоминг. В 1952 году окончил юридическую школу при Вайомингском университете и начал работать в прокуратуре штата. Однако вскоре Спенс занялся адвокатской практикой и смог заполучить в качестве клиентов несколько крупных страховых фирм.

Казалось, ему была уготована обычная карьера корпоративного адвоката : негромкие, но денежные дела, хорошие гонорары, мирный уход на пенсию. Но Спенс изменил незыблемому правилу адвокатского бизнеса: «Кто платит, тот заказывает музыку», и превратился в ярого поборника прав «простого человека». Его клиентами стали бедняки и вдовы, увечные рабочие и ветераны войн. Его противниками – правительство и большие корпорации. За свою адвокатскую практику Спенс ни разу не брался представлять интересы крупных бизнесменов или знаменитостей, за исключением бывшей Первой леди Филиппин Имельды Маркос – но и за ее дело он взялся только потому, что оно имело большое влияние на общественность.

Профессионализм, яркий ум и блестящие ораторские способности принесли Спенсу широкую известность. С 1969 года он не проиграл ни одного дела, хотя несколько раз суммы, присужденные его клиентам, были уменьшены после пересмотра в апелляционном порядке.

Первым судебным процессом, где вспыхнула его звезда, стало дело фабрики по производству плутония «Kerr-McGee» и ее сотрудницы – химика Карен Силквуд. На производстве не соблюдалась техника безопасности, и Силквуд активно выступала против этого. 13 ноября 1974 года она погибла в автокатастрофе при невыясненных обстоятельствах. За несколько дней до этого она заявила о том, что у нее есть серьезные улики против администрации фабрики.

Джерри Спенс в качестве адвоката представлял в суде интересы отца и детей погибшей и добился выплаты 10,5 миллионов долларов компенсации. Дело Силквуд послужило основой для множества книг и статей в прессе, а в 1983 году по его мотивам был снят одноименный фильм с Мэрил Стрип и Куртом Расселлом в главный ролях.

Среди клиентов Спенса были самые разные персонажи, например, Ким Принг (бывшая Мисс Вайоминг), которая обвинила журнал «Пентхаус» в клевете, и шеф полиции Эд Кантрелл, выстреливший в своего коллегу в порядке самозащиты.

Представляя интересы обанкротившейся семейной фабрики по производству мороженного, Спенс получил 52 миллиона с корпорации «МакДональдс». Добившись четырехмиллионной компенсации за врачебные ошибки в Юте, он положил начало новым стандартам в медицинском обслуживании в этом штате.

В 1990 году Спенс добился оправдательного приговора для жены бывшего Президента Филиппин Имелды Маркос, обвиненной в вымогательстве и мошенничестве. В 1992 году он отсудил 15 миллионов долларов в пользу своего парализованного клиента, которому 20 лет назад страховая компания отказалась выплатить каких-то 50 тысяч долларов страховки. Через две недели после этого решения спустя Спенс добавил к этой сумме еще 18,5 миллионов долларов в качестве штрафа и отсудил их тоже.

Одной из особенностей работы Спенса было то, что он брал деньги с клиента, только в случае выигрыша (так называемая «контингентная» оплата).

Как и многие одаренные личности, Джерри Спенс не ограничивается одним направлением своей деятельности. Помимо юридической практики он получил широкую известность как фотограф, художник и телевизионный комментатор. В 1995–1996 Спенс вел получасовое «Шоу Джерри Спенса» на телеканале CNBC. В передаче обсуждались значимые правовые и социальные вопросы.

Кроме того, Спенс постоянно выступает в качестве юридического консультанта во всевозможных телевизионных проектах, например, в шоу знаменитого Ларри Кинга.

Джерри Спенс занимается также образовательными проектам, основав Trial Lawyer’s College (Колледж судебных адвокатов) – некоммерческое учебное заведение, где он и другие известные юристы передают студентам свои знания о том, как вести судебные дела против государства и крупных корпораций.

Джерри Спенс является автором множества книг: «В погоне за справедливостью», «Убийство и безумие», «Суд огнем», «Справедливость для никого», «От свободы к рабству: возрождение тирании в Америке», «Как спорить и выигрывать каждый раз», «Рождение сельского адвоката», «О.Дж. Симпсон: последнее слово», «Дымящееся оружие» и «Дайте мне свободу».

В своих книгах Спенс обвиняет оппонентов в двойных стандартах: «они готовы растоптать любого, кто не согласен с их идеологией, но закрывают глаза на преступления консерваторов». Автор проводит параллели между пропагандой Муссолини и Гитлера и тем, что он называет «корпорация» – постоянно растущим влиянием транснациональных корпораций, которые контролируют СМИ и тем самым – мысли американцев. Спенс также нападает на вещизм, необузданную страсть к покупкам, которую постоянно подпитывают идеология.